Фёдор жил на другом конце городка у столярного цеха.
Когда началась вся эта гадостная бодяга, совхоз в котором он работал - распался, техника - разворовалась; сады пропадали, а поля заросли бурьяном.
Цех тогда прибрал к рукам местный авторитет, начинавший при Советах фарцовкой на барахолках.
Фёдор попробовал ткнуться туда на работу, но места ему не нашлось и пришлось идти батрачить на фермера. Пять лет сиротского существования — и в Зоне появился новый сталкер.
Была суббота, раннее утро, но цех уже работал; мужики разгружали длинномер, занося в сушилку тяжёлые, сырые сосновые доски
Конь с Фёдором миновали ворота, кивнув хмурому охраннику с цепким взглядом, зашли во двор пахнущий сосновой стружкой, высыпавшейся из сборника и поднялись на второй этаж здания в кабинет начальника.
- Привет, Плотный, это мы - Конь зашёл первым в маленькую комнатку без окон, с пустым столом и сейфом в углу.
- Прошли те времена, Конь, - действительно плотный, краснолицый мужик, улыбнулся, вставая из-за стола.
- Познакомьтесь — это Фёдор, я тебе о нём говорил,- Конь отступил в сторону.
- Да мы знакомы, вроде! Николай Николаевич, — мужик протянул Фёдору широкую руку с толстыми короткими пальцами, - как жизнь? Что Чингиз?
- Ты подожди, Федя на улице, мы тут перетрём своё — Конь взглянул на Фёдора.
Фёдор вышел из цеха и закурил. Через пол часа его его позвали; они зашли в цех, Николаич показал оборудование и подвёл Коня к сушилке, куда мужики заносили доски, укладывая их в стеллажи.
- Вот, - сказал хозяин, - выходи завтра, - будешь тут работать. Работа несложная. Заработок будет хороший. Плачу вовремя.
Они попрощались.
Конь и Фёдор вышли на улицу. Фёдор оглядывался — вспоминая родные места.
- Ну ладно, - сказал Конь,- давай, Фёдя, — не поминай лихом — они обнялись. Конь крепко хлопнул Фёдора по спине и ушёл не обернувшись. Фёдор проводил его взглядом до поворота и побрёл домой.
Чем ближе он подходил к дому, тем короче и медленнее становился его шаг. Женщины — соседки, увидев его, застывали и молча смотрели ему вслед, мужики кивали издалека головами и спешили убраться с глаз долой.
Вот показалась и зелёная крыша металлического шифера, скрытая наполовину кроной грецкого ореха. Фёдор вспомнил как они с Марией сажали его у нового дома и он думал как выбрать правильно расстояние — чтобы корни дерева, когда орех вырастет, не подорвали отмостку, а Маша беспокоилась - хватит ли одного дерева — любила она печь всякие вкусности с орехом, мёдом и изюмом.
У ворот стоял красный камаз с фургоном. Стоял по-хозяйски, съехав с дороги к врытым у ворот шинам и вывернув немного кабину в сторону дома.
Сердце у Фёдора заныло — он остановился. Идти вперёд не хотелось. Он оглянулся, сидевшие через дорогу на скамейке бабы испуганно заулыбались и закивали ему головами.
- Доченька... - неожиданно для Фёдора вырвалось у него — и он пошёл дальше.
Фёдор остановился у ворот и заглянул во двор. Жена развешивала бельё на верёвках у огорода. Стройная, темноволосая, в любимом Фёдором бордовом халатике, она показалась ему похудевшей. Возле забора, выскочившая из конура гавкнула, а потом завизжала от радости Пальма, натягивая цепь и переворачиваясь в прыжках через голову.
Фёдор вошёл во двор .
Жена обернулась, побледнела и молча опустилась на землю рядом с тазом выстиранного белья
На крыльцо дома вышел какой-то мужик.
- Маша, что там — спросил, глядя на Фёдора, и меняясь в лице, понимая.
Жена поднялась и приседая, как будто ноги не держали её подошла к Фёдору , обняла его за шею голыми мокрыми руками и зарыдала.
Фёдор стоял опустив руки и глядя на мужика. Тот наклонил голову, повернулся и ушёл в хату.
- Ну не плачь, Маша, не плачь... Я пришёл, - Фёдор, обнял жену, вдыхая её запах, - пойдём в дом — и осёкся.
Поздним вечером Фёдор зашёл во времянку, прошёл из передней комнаты в спальню и сел на кровать.
Времянка была старая, он купил её вместе с планом, когда они с Машей только поженились и прожили в ней осень и зиму. Весной приехали братья, Фёдор был младший, и стали строить дом. Работали с зари до ночи. Маша тонкая, весёлая, суетилась на дворе и успевала везде.
- Зона... - сказал Фёдор.
Нет, он не злился на Зону. Пришёл туда сам, по доброй воле. Думал заработать. Дочке тогда исполнилось уже семнадцать, красавица - она выдалась в мать и только глаза и брови были его.
Пора было собирать её замуж. А денег не было. Фермер платил гроши, да и сам он в ту пору не роскошествовал, ездил на Москвиче. А тут случился второй выброс и пошли разные слухи о сталкерах, об артефактах...
Всё вспомнилось Фёдору во времяночке, всё, что загнал в тёмную глубину сознания выброс, под который он с друзьми попал на пути со Свалки к Болотам.
Целый день он ходил по дому, пристройкам, выходил в огород, спускался к речке и Маша ходила с ним, сбивчиво рассказывая о том как жили без него, плакала, просила простить и снова говорила, говорида, стараясь заглянуть в глаза.
Дочь вышла замуж сразу после школы. Парень был местный, но с другого конца города - Фёдор не знал его. Молодого мужа осенью забрали в армию и попал он прямо на Периметр, в охрану. Родилась внучка - с пороком сердца. И так жили бедно а тут сразу потребовались большие деньги на лечение на питание на уход. И Серёга дезертировал - рванул с блок-поста домой, подержал на руках дочь - и пропал в Зоне.
- Я думала - если бы был ты жив - дал бы знать, тут ещё слухи разные, говорили что погиб ты, что мне было делать, ну что? - Маша рыдала в его объятиях
- Всё правильно, Машенька, всё правильно, - Фёдор удивлялся своему сердцу, память разума вернулась, а память сердца -нет, он видел сейчас себя и Марию как-бы со стороны, сердце его было холодным и молчало...
К вечеру вернулась из областного центра дочь - Поленька - возила внучку к врачам.
Радость её была как взрыв - и Фёдор плакал от счастья целуя дочь, и качая на руках внучку, молча и серьёзно смотревшую на него.
Гриша - муж жены - был мужиком простым...
В полночь, видя, что во времянке горит свет, Григорий зашёл к Фёдору и выставил на стол бутылку и два стакана.
- Давай что-ли –сказал он и, открыв бутылку, стал разливать
- Хватит — Фёдор остановил его руку на половине своего гранчака.
Выпили молча, посидели, подымев сигаретами.
- Ты не обижай её — только и сказал Фёдор.
- Ладно...поживём-посмотрим. Ты всё-ж таки определяйся скорее, сам понимаешь - Григорий затушил сигарету, со значением глядя Фёдору в глаза и вышел.
На третий день, возвращаясь с работы Фёдор не увидел грузовика у ворот. Когда он вошёл во двор, на крыльцо, вытирая руки о передник, выскочила, как будто поджидавшая его раскрасневшаяся Маша.
- Федя, иди в дом сказала она, - жарко взглянув на Фёдора, — я ужин приготовила.
Пока Фёдор ел она кружилась по кухне и непрерывно говорила:
- Серёга, Полинкин-то, как Юленька родилась - сбежал из армии. Приехал к нам, как был - в форме в сапогах, переночевал, - а утром затемно исчез. Поля мне призналась - что в Зону убёг. Теперь вот когда-никогда приходят от него деньги. А последний раз прислал письмо, пишет, что познакомился с настоящими сталкерами и скоро пришлёт деньги на операцию. а потом и вообще обещал Полинку с дочькой забрать и уехать за границу - говорит, теперь сможет, только надо одно дело закончить...
Поужинав, Фёдор зашёл к дочке, посмотрел как она меняет Юленьке подгузник. Внучка кричала, но слабенько, губки и ушки были синюшнего цвета. Фёдор взял её на руки и ходил, тетёшкая, пока малышка не уснула.
Фёдор сидел на табуретке у себя во времянке — и курил, сердце колотилось и руки вспотели — он вытер их о брюки и тут скрипнула дверь.
- Феденька — Мария бросилась в его обьтия с порога, Феденька, любимый — скажи только и он уйдёт, Феденька…
...он проснулся ещё до света... Маша лежала у стены с закрытыми глазами и напряжённым лицом. Он поднялся, закурил и подошёл к окну.
- Ты Маша, это... — голос дрогнул и захрипел — прости...не приходи, Маша больше...не приходи…
- Вот - сказал Фёдор, доставая из контейнера на поясе, под рубахой, переливающийся цветными разводами гибкий тёплый лист.
- Откуда!?…Что ты за него хочешь? - Николай Николаевич привстал, впившись глазами в артефакт.
- Деньги нужны, Николаич, на операцию. В Киев внучку везти надо.
- В Киев, говоришь, на операцию - ну это большие деньги, не знаю...А откуда он у тебя?
- Конь подарил...
- Конь, значит — взгляд у Николаича попритух, он опустился на стул.
- Да ходили они с Анархистом и Сапогом — Фёдор замолк, боясь что сболтнул лишнего.
- С Анархистом, значит… - Плотный вообще поскучнел. - В общем так: сейчас брать я у тебя ничего не буду — зайди на следующей неделе.
На следующей неделе Николай Николаевич подошёл сам. Фёдор закрыл сушилку и выставлял по графику температуру, когда подошёл начальник.
- Такие дела, Федя,- сказал он, - поедет твоя внучка на лечение...
- В Киев?
- Ну типа того. В Петах-Тикву, если точнее. Что ты так смотришь...Это Израиль, Федя. А это вот на первое время - он протянул пачку купюр.
- Только, вот что, Фёдор,...ты же знаешь, что будет?
- Знаю, - Фёдор достал и передал Николаичу артефакт.
Они посмотрели друг другу в глаза
- А если знаешь, тогда ты с этим не тяни, Федя! Пока в сознании - не тяни! - Николай протянул ему руку.
- А чего тянуть, - вздохнул Фёдор, - спасибо тебе, Николаич!
- Ну давай! Кланяйся там от меня!
Жена была на огороде и Фёдор сразу, не раздеваясь, прошёл в комнату дочери.
- Поленька! - начал он с порога, улыбаясь, - а Сапог, тьфу-ты, ну - Серёга твой, весточку из Зоны передал - вот возьми - он протянул деньги радостно вскрикнувшей дочери.
- И ещё - скоро вы с Юлькой поедете в Израиль в клинику - он и это организовал. Через Николая Николаича! Так-что давай праздник сегодня устроим! Мотнись- ка дочура в магазин, матери только не говори ничего пока - за столом и обрадуем!
Когда сияющая Полина выскочила со двора, Фёдор подошёл к кроватке — внучка лежала весело гукая и пуская пузыри. Он взял её на руки, прижал к груди и заплакал. Ребёнок тоже заплакал.
- Ничего внуча, ничего. Дай Бог… - Фёдор положил девочку обратно в кровать. Собранный сидор уже ждал его во времянке. В голове шумело...
В тусклом свете утреннего солнца Зоны от темноты густого кустарника отделилась несуразно двигающаяся тень.
- Сейчас мужики, сейчас, я уже иду - твердил как заклинание Фёдор, цепляясь остатками сознания за воспоминания о мире, остающемся позади.
И он видел как наяву, что улыбается ему, с пузыриками слюны на губах, протягивает ручки внучка, и смотрит в глаза, уже узнавая.
Огромный секач-мутант, шуршавший осокой на краю маленького болотца поднял голову, посмотрел на него мальнькими глазками и хоркнул — он кивнул.
- Ничего, внученька, ничего... я вернусь, ещё вернусь, - пообещал Обзёл.